Повесть

Я в детстве всегда искала уголки, закутки, подвалы, сараи, подземные ходы и бомбоубежища. Однажды мы с мальчишками построили дощатый дом с окном и дверью, даже крышу покрыли рубероидом. Внутри – две скамейки и свеча на подоконнике. Еле вчетвером умещались. Человеческий скворечник стоял как бельмо на дворе – и без того пустом и бесприютном. Взрослые охали, но помалкивали… Сами же от нас чердак закрыли!.. Зачем, спрашивается?

– Со-о-нечка, девочка, – скулил старик Тимукин, пытаясь хоть чем-то тронуть свою немотствующую, жирно пахнущую достатком и довольством экономку… Нет, жену. Извините. Она – три года, как жена, и простить ему не может – зажился.

Когда Тимукин её нанимал, то был уже болен и стар. А Сонечка пребывала в игриво-сочном возрасте, когда не всё ушло и потеряно, и есть ещё надежда «у-ух! пожить!». И старик эту надежду поначалу оправдывал.

 Часть первая

Когда-то давно княгиня Шаховская открыла приют для душевнобольных с детства «Утоли моя печали». Все здания сохранились: в усадьбе — учреждение, озабоченное проектированием, в конюшне — медучилище, в церкви — столовая для сотрудников больницы, остальное — по назначению плюс три современных корпуса. Но дух богадельни поселился здесь прочно и навсегда. Даже двухэтажная конюшня, приютившая «душевнобольных с детства», как студенты любили себя называть, была наполнена милосердием и любовью. Выпускники основным потоком вливались в местную больницу и лишь мелкие ручейки разбегались по городу, который, впрочем, лучше не становился. Зато на небольшой территории фон доброты и сопереживания держался неизменным.

Его фамилия была Зеленберг, но «г» потерялась – никто не помнит когда и где, а имя ему – Соломон Хаимович, причём чёрточка от «и-краткого» улетучилась ещё раньше. По этим причинам и по другим, о которых мы узнаем чуть позже, фамилия перестала соотноситься с зелёной горой, а её носитель откликался на Соломойку Заимовича Зеленбера. В паспорт не заглядывал даже владелец – ему достаточно было зеркала, не оставляющего сомнений в том, что всякого рода документы лучше держать у мамы под периной. Красноречие зеркал делало его тихим и робким в их присутствии, в такие минуты он соглашался с любым из своих прозвищ: Мошка, Мойка, Мойка-помойка, Заикович, – в такие минуты он был рад, что его хоть как-то и куда-то зовут.