Брюн

Однажды Данила пошёл в отпуск летом. Не успел сообразить, на что месяц потратить, как нагрянул однокашник с щенком месяцев шести. Прости, говорит, не возьмёшь ли собачку, породистая – лабрадор; мы вот с семьёй на месяц в Крым уезжаем, оставить не с кем. Данила отказать не смог. Он собак до истерики любил, но свою заводить боялся: слишком большая ответственность, как с ребёнком. А тут щёлкнуло что­то внутри: не вернётся за псом хозяин.

Лабрадора звали Брюн, его антрацитовый окрас завораживал – этакий блистательно-чёрный абсолют. Но спустя пару дней пёс потускнел. Через знакомых Данила сдружился с молодым, но очень способным ветеринаром, и они вместе спасали Брюна от трёх болезней сразу: чумки, гепатита и энтерита. Отпуск уже закончился, и пришлось Даниле, неожиданно ставшему «мамой», увольняться, ведь по уходу за собакой больничные не выдают. А когда Брюн засверкал как новенький, Данила поселился с ним на месяц в заброшенном доме дальних родственников ветеринара. Большой, соток тридцать, участок, но запущенный: бурьян, крапива да несколько одичавших яблонь. Всё это вместе с хибаркой, врастающей в землю, он купит много лет спустя через пятые руки, так и не вспомнив, что именно здесь он прожил вместе с Брюном целый месяц на подножном корму и на милости соседей.

Но это потом, а нынче Брюн резвился на воле, нюхал и лизал чистую землю, плавал в реке и с захлёбистым лаем охотился на кур, гусей и прочую живность. Как только Данила починил забор и ворота и скосил местами бурьян, он стал закрывать набирающего силы пса, а иногда привязывать к дереву.

Данила мечтал:

– Как было бы хорошо построить на этой, почти брошенной земле питомник для одиноких собак, преданных своими хозяевами, сажать овёс, пшеницу, овощи, разводить на мясо кроликов или кур, а шкурки выделывать и продавать. Сложить печку – и можно жить круглый год. Дышать непривычно звонким, духовитым воздухом, от которого кружится голова. Живя в согласии с землёй, у неё всему научиться можно. Люди ведь – часть природы, как деревья, цветы, звери, птицы; у них знания природные, значит, и человек не пропадёт, если послушен будет. Природа подскажет в нужный момент…

На досуге он стал записывать свои мысли в пожелтевших блокнотах цветными карандашами, кем­то забытыми в маленьком выдвижном ящичке колченогого обеденного стола, припёртого к стене и витой спинке железной кровати. Ещё в доме были два скрипучих табурета да кое­какая металлическая посуда, висевшая на гвоздях над узкой длинной лавкой.

Во дворе Данила сложил из кирпичей небольшой квадрат, накрыл его ржавым куском кровельного железа и получившуюся плиту топил сухими деревяшками, беспорядочно разбросанными по всему участку.

Однажды, перечитывая блокнот, он не расстроился, как бывало, вспоминая незадавшуюся семейную жизнь и красавицу­жену, сбежавшую к приятелю-художнику. Он вдруг перестал себя жалеть и начал прислушиваться к процессам, протекающим сквозь него. Его руки, особенно ладони, пронизывал влажный, медленный, намагниченный ток. Когда к пальцам бумажка прилипла и не упала, Данила решил, что рука грязная или потная. Вымыл руки с мылом и насухо вытер, поднёс ладонь к заведомо чистой бумаге, и она снова прилипла. Тогда он положил полный спичечный коробок на ладонь и осторожно её перевернул. Коробок не упал. Отделяя его другой рукой, Данила почувствовал лёгкое сопротивление. Раздумывая, что бы это значило, он снова положил коробок на раскрытую ладонь. Через несколько минут под пристальным взглядом коробок два раза перевернулся с боку на бок. Данила повторял опыт, пока не устал, и обнаружил закономерность: коробок двигается, поворачивается, когда получает мысленный приказ. Если Данила отвлекался на что­то другое, то коробок лежал как обычный, «мёртвый» коробок.

Данила с собакой вернулся в город, разыскал ветеринара и взбудоражил его своим рассказом. Принялись искать подходящую литературу, но ничего не нашли, кроме опытов по магнетизму.

Данилу теперь заботила проблема заработка. События двух последних месяцев что­то стронули в нём. Казалось, вся предыдущая жизнь никчёмна, инженерия не для него, а хотелось пользы, хотелось видеть результат работы.

Ветеринар спохватился: давай, говорит, ко мне в напарники. Он научил Данилу делать уколы. Определив диагноз, назначал лечение, а дальше Данила справлялся уже без него. Пришлось изучить анатомию животных.

Работы было много, и Данила не бедствовал, оставалось время и на чтение книг. Снова пересмотрев летние записи, он вознамерился изучить философию всерьёз, чтобы понять: это всё уже было или он открывает что­нибудь новое. Попутные мысли он подробно записывал.

Как-то случилось ему лечить одну собаку, которая температурила уже с неделю. Уколы ей не помогали. Собака плакала и молчала. Хозяйка смотрела на Данилу больными глазами. Жаль было обеих. Данила сидел над собакой и долго молча её гладил. В какой­то момент между Данилиной рукой и собачьим телом стал пульсировать тепловой пучок, рука остановилась и будто приросла к пучку на небольшом расстоянии от шерсти. Температура повышалась. Собака закрыла глаза – она задыхалась. И тут раздался лёгкий треск, как щелчок, и на Данилину ладонь потёк гной. Собака вздохнула глубоко, освобождённо и по-человечески зажмурилась. Оставалось промыть свищ и передоверить хозяйке дальнейший уход.

Провожая Данилу в прихожей, до того испуганно молчавшая, Алёнка вдруг повисла у него на шее с тихим, протяжным «и­и­и», что, видимо, означало «спасибо» или «спаситель». Тяжёлые разгорячённые руки сквозь тонкую блузу ощутили голубоватую прохладу её мелко дрожащего тела. Он подхватил её, боясь, что упадёт. Неизвестно, сколько времени он прижимал, качал и баюкал её, невесомую, будто младенца…

Через неделю они гуляли с Брюном и Джесей в лесу вдоль канала. Вот тогда Брюн пропал, а Джеся завыла на поводке. Брюн не отзывался. Джесю послали искать, но она вернулась, вздрагивая виноватой мордой, понурая и грязная. Да, Брюн умел плавать, а канал в этом месте был не очень широк. Поиски на другой стороне ничего не дали. Джеся не находила следа. Две недели Данила ждал его дома, две недели Алёнка его утешала, а Джеся как­то разом постарела – и впрямь уж немолода.

С этой поры Данила углубился в философию, а ветеринарию забросил. Алёнкину квартиру стали сдавать, жили у него, потому что Данила, хоть и успокоился, но подспудно продолжал ждать Брюна, он верил и не верил в байки собачников о чудесных возвращениях, спустя долгое время.

Где ж ему, многоумному философу, было знать, что в каждую ветеринарно­целительскую отлучку хозяина Брюн растягивался на животе в прихожей, молчал и не шевелился, как шкура убитого медведя, и только сердце напряжённо и часто колотилось об пол! По возвращении любимого человека он бросался ему на шею, вылизывал лицо, руки и так же неожиданно уходил на место, в комнату. Данила шёл курить-отдыхать на кухню и мысленно радовался сверх уму собаки, не мешающей, не мельтешащей.

Где ж ему было знать, что деликатность Брюна была ревностью, обидой, которую он не смел показать из любви и преданности! От лица, одежды, рук хозяина пахло чужими собаками, лекарствами – изменой. Брюн бы, может, вытерпел и привык, но его познакомили с Алёнкой и Джесей. Эта глупая сучка всю дорогу до леса тыкалась в него мокрым носом и подставляла шею под ухаживательные покусывания. Как он ненавидел запах этой шеи!

По счастью, он не перекусил ей хребет – они вошли в лес, и его спустили с поводка.

Лабрадоры – собаки охотничьи, им обязательно надо много бегать. Брюн сделал несколько больших кругов вокруг мирно шагающей троицы. Простился. Неладное Джеся почуяла не сразу.

Увы, философские книги не учат любить живое, они учат любить мёртвые мудрости. Собаки книжек не читают, а потому знают любовь и не терпят измены. Они плохо понимают человеческую речь, им бесполезно говорить красивые слова, обманывающие разум и сердце людей. Они понимают. Просто понимают и чувствуют Человека.