Брюн

Однажды Данила пошёл в отпуск летом. Не успел сообразить, на что месяц потратить, как нагрянул однокашник с щенком месяцев шести. Прости, говорит, не возьмёшь ли собачку, породистая – лабрадор; мы вот с семьёй на месяц в Крым уезжаем, оставить не с кем. Данила отказать не смог. Он собак до истерики любил, но свою заводить боялся: слишком большая ответственность, как с ребёнком. А тут щёлкнуло чтото внутри: не вернётся за псом хозяин.

А что там, за углом?

Поздний вечер. Иду по коридору с тележкой, на которой набор для внутривенных и внутримышечных инъекций для всего отделения. Надо по часам колоть. На середине – выход к лифтам, пассажирским и грузовым… Из грузового лифта выбегает нечто в чумном одеянии и заполошно кричит:

– Ольга, спрячь меня!
Узнаю Марину, не успевая спросить о чём-либо, прячу её в свободной палате.
– Что случилось? Сейчас десятичасовые уколы.
– Обход главврача.
– Ты меня подставляешь!
– Мы же друзья?!

Мир непойманных беглецов

Повесть

Я в детстве всегда искала уголки, закутки, подвалы, сараи, подземные ходы и бомбоубежища. Однажды мы с мальчишками построили дощатый дом с окном и дверью, даже крышу покрыли рубероидом. Внутри – две скамейки и свеча на подоконнике. Еле вчетвером умещались. Человеческий скворечник стоял как бельмо на дворе – и без того пустом и бесприютном. Взрослые охали, но помалкивали… Сами же от нас чердак закрыли!.. Зачем, спрашивается?

Хищница

– Со-о-нечка, девочка, – скулил старик Тимукин, пытаясь хоть чем-то тронуть свою немотствующую, жирно пахнущую достатком и довольством экономку… Нет, жену. Извините. Она – три года, как жена, и простить ему не может – зажился.

Когда Тимукин её нанимал, то был уже болен и стар. А Сонечка пребывала в игриво-сочном возрасте, когда не всё ушло и потеряно, и есть ещё надежда «у-ух! пожить!». И старик эту надежду поначалу оправдывал.

Час тишины

Часть первая

Когда-то давно княгиня Шаховская открыла приют для душевнобольных с детства «Утоли моя печали». Все здания сохранились: в усадьбе — учреждение, озабоченное проектированием, в конюшне — медучилище, в церкви — столовая для сотрудников больницы, остальное — по назначению плюс три современных корпуса. Но дух богадельни поселился здесь прочно и навсегда. Даже двухэтажная конюшня, приютившая «душевнобольных с детства», как студенты любили себя называть, была наполнена милосердием и любовью. Выпускники основным потоком вливались в местную больницу и лишь мелкие ручейки разбегались по городу, который, впрочем, лучше не становился. Зато на небольшой территории фон доброты и сопереживания держался неизменным.

Дорога в лес

Его фамилия была Зеленберг, но «г» потерялась – никто не помнит когда и где, а имя ему – Соломон Хаимович, причём чёрточка от «и-краткого» улетучилась ещё раньше. По этим причинам и по другим, о которых мы узнаем чуть позже, фамилия перестала соотноситься с зелёной горой, а её носитель откликался на Соломойку Заимовича Зеленбера. В паспорт не заглядывал даже владелец – ему достаточно было зеркала, не оставляющего сомнений в том, что всякого рода документы лучше держать у мамы под периной. Красноречие зеркал делало его тихим и робким в их присутствии, в такие минуты он соглашался с любым из своих прозвищ: Мошка, Мойка, Мойка-помойка, Заикович, – в такие минуты он был рад, что его хоть как-то и куда-то зовут.

Московские пивные

Физиологический очерк

В треугольнике переулков – Ащеулов, Костянский и Рыбников, – что на Сретенке, некоторое время назад стоял ржавый невзрачный ангар с крыльцом о пяти ступеньках и совершенно без окон. Ангар этот был пивным баром. Он пережил все превращения, свойственные подобным предприятиям в период с 80-го по 92-й.

Жаркое из голубей

Неля так и не окончила институт, потому что на втором курсе её нашёл Андрей и стал учить совсем другим наукам. Они поженились, и «Справочник по деталям машин» переселился на антресоль, а письменный стол заняли всякие «Ветки…» от персика до сакуры. На целых полгода они погрузились в тантрическое вдохновение, кое иссякло на пике цветокружения садов в Филёвской пойме.