Физиологический очерк
В треугольнике переулков – Ащеулов, Костянский и Рыбников, – что на Сретенке, некоторое время назад стоял ржавый невзрачный ангар с крыльцом о пяти ступеньках и совершенно без окон. Ангар этот был пивным баром. Он пережил все превращения, свойственные подобным предприятиям в период с 80-го по 92-й.
Вот, например, «Кишка» на Красноказарменной – очень приличное заведение в старинном длиннющем трёхэтажном доме, что в начале улицы, ближе к Дворцовому мосту, а двором примыкает к ограде Лефортовского парка. «Кишкой» пивная называлась в среде бауманцев, а местные лефортовские, звали её как-то ещё, собственного имени у пивной не было. Сюда ходили люди солидные, бывали студенты в день стипендии или по иному торжеству. Причём студенты приходили днём, когда прочий люд на работе. Вечером, с семи часов на службу заступал вышибала – какой-нибудь здоровяк из местных, знавший в лицо и по одежде своих и чужих, денежных и пустых, которые напьются, а платить нечем, или хуже того – скандал учинят. В питейных заведениях милицию вызывать не любят – её ненавидят и боятся, хотя и прикармливают. Вышибала брал деньги за вход, приторговывал сигаретами и водкой. Ох, как любит русский народ «ерша» испить! Но это всё вечером, а днём – лепота! Войдёшь в предбанник – чисто, два туалета и оба работают, замки целы. Дальше и вовсе заманчиво – анфилада из пяти сводчатых залов и зальчиков, в каждом – квадратные столики с бело-красными клетчатыми скатертями первой свежести, на столе – приборы, тарелки, салфетки, соль, перец и даже уксус.
Чтобы казаться частым гостем, нужно дойти до последнего зала, занять столик поуютнее (но вдоль прохода), задумчиво развалиться в деревянном кресле и непременно закурить. Тут же подбежит подтянутый довольно молодой официант в тёмно-синем или бордовом (в зависимости от смены) костюме-двойке и белой рубашке с галстуком-бабочкой. Он вежливо примет заказ, а за лишний рубль разрешит курить. Затем вам предложат пиво в кувшинах, холодные и горячие закуски на выбор, а не в комплекте, и если вы пожелаете усугубить, то официант не откажется сходить в соседний магазин, а на самом деле принесёт из подсобки заранее припасённую кристалловскую водочку или очаковское шампанское. Сюда не стыдно пригласить «цивильных» друзей, желающих попотчевать за свой счёт, но никак не ту нищую братию, что еле тянет на стипендию, вытаскивает тебя из неприятностей, ссужает взаймы, прикрывает спину, а кое-кто делит с тобой свой кошелёк и не имеет ни счетов, ни обид.
С этой-то братией ты ходишь по пиво в вонючий стеклянный сарай по имени «Мутный глаз» на Солдатскую, наискосок от «Петра и Павла». Как ястреб добычу, выискиваешь по чужим столам пустые кружки и, предварительно помыв их и накормив голодное чрево автомата парой двадцариков, получаешь свою дозу кисловатого пива. Прислонясь к шатучему замусоренному столику об одной ноге и достающему тебе до груди, жадно выпиваешь первую кружку, а между второй и третьей тешишь себя солёными баранками или хрустящим картофелем, купленным в разменной кассе. Примерно раз в час в зал, густо заполненный табачным дымом и матом, парами и испарениями, вбегает, входит или вползает (в зависимости от времени суток) женщина или кажется-женщина неопределённого возраста, пола и вида и сгребает в пластмассовый бак всякие ненужности со столов. Она сердобольна и словоохотлива, добра и неотказлива, ей часто наливают, она благодарит… До тех пор, пока может, когда не сможет – её уложат на низкую лавку возле окна. Тут уж гадай – она, не она. Но уже темно, пиво кончилось, её закрывают в пивной до утра, а раньше она не проснётся. Утром за опохмел вымоет полы, новый день качнётся и пойдёт своим кругом.
Время шло, пивняк хирел, молодёжь ушла на Бауманскую, вот и мы за ними побредём. Самый большой поток потенциальных любителей пива, т.е. студентов, валит по утрам от метро дворами на 2-ю Бауманскую. Тут-то их и поджидает «Капкан – 1» или «Утюг». Здесь одна широкая улица, поссорившись с собой, расплевалась на две в виде ласточкина хвоста. Не даёт сойтись Энгельсу и Ладожской дом – усечённый конус; и нет другой дороги – обязательно мимо идёшь, мимо «Утюга». Соблазн искушает: вот только гляну, нет ли своих, да пойду на лекцию. Не тут-то было – есть свои: «Заходи, садись, вот тебе креветок, вот тебе пива, сейчас ещё пятнариков наменяем!» Тепло, можно посидеть на широком подоконнике, попачкаться в креветках, попить неразбавленного пива – здешние автоматы умеют его не доливать. В зале почему-то чисто и ещё один плюс – мужской туалет. А если есть дама, то её сотоварищи освободят это место от мужиков и подержат дверь снаружи. Вполне пристойно, зачем было на чебуречную переделывать? Всё вот так: из «Кишки» – «Сластёну», из «Утюга» – «Чебуреки», из «Капкана – 2» – палаты какого-то Щербакова, – честному человеку негде стало пивком позабавиться. Не бог-весть какой алкоголь… Водочные сколько не штормило (с 11-ти там или с двух), а всё одно – они были и будут. По пивным же антиалкогольная кампания стреляла на поражение. Мало кто устоял.
Вот и «Сретенка», с которой мы было начали да отвлеклись, она лихую годину пережила под видом столовой, по началу – стеклянной, потом её заковали в железо, внутри настроили отсеков из латышского кирпича, стены им выложили, в трёх местах почти под потолок телевизоры навесили. Столы – на двоих да на четверых, скатерти – в клетку, но третьей свежести, зато на каждом столе – по свечке. Вот и всё освещение. Потому про скатерти да про то, что вы будете кушать и пить, знает только подающий, вам не увидеть.
Большой Саша стоял «на воротах» и отцеживал посетителей. Тонкосумам он объявлял, что пиво, горячие и холодные закуски только в комплекте по 25 рублей, а «сверху» любой повтор по желанию. Бывали, конечно, бедно одетые богатые люди, но они умели договориться и допускались в «рай». На трёх четвертях заполненности зала выходил официант с требованием «закрыть ворота». Тогда Саша приступал ко второй части: включал видеосистему, – и ошалелые от полумрака посетители из любой точки могли смотреть по телевизору какую-нибудь из «Эммануэлей» либо «Греческую смоковницу». Других кассет у Саши не было. Кое-кто только ради этого сюда и приходил, а некоторые ярые поклонники пива приносили из дома надоевшие им боевики, дабы не отвлекаться. Пиво здесь подавали бутылочное, не бочковое; но разливали в графины. Разбавлять его водой официанты почитали ниже своего достоинства, ибо для заработка и безопасности была изобретена круговая система. Всё, что оставалось на столах передавали в окошко посудомойке. Её обязанностью было сливать пивные остатки в свободный кувшин, ломтики сыра, колбасы или ветчины отмывать под краном от пепла и хрена, надкусанные же – обрезать. То же происходило с цыплятами «табака» и гарниром. Остатки сортировали по большим тарелкам. Официанты забирали старое пиво и с высоты не менее одного метра наливали его в чистые кувшины, отчего поднималась густая пена, во вчерашнее и третьего дня пиво доливали свежее. Холодные закуски поступали в холодный цех, там из них собирали «свежие» порции, в мясо криля добавляли майонез, наполовину разбавленный водой из-под крана. А главное – никакого обвеса. Остатки цыплят в горячем цехе разрубали на довески – не подкопаешься! Однажды ради интереса посчитали: порция сыра, нарезанная квадратами, а не прямоугольниками, как прочие, прошла три круга! Значит, три раза за неё заплатили. Это не считая того, что официанты обсчитывали сверх комплекса, ибо меню, которое подавали посетителю, оговаривало стоимость набора пятнадцатью рублями с копейками, но в умелых устах эта сумма увеличивалась как минимум в полтора раза. Но ещё существовало меню для отчётности и органов БХСС… Там это удовольствие стоило от 3-х до 5-ти рублей. Стоит ли говорить о магазинном «Апшероне», выдаваемом за пятизвёздочный армянский коньяк, обходившийся тёпленькому уже посетителю в розлив с недоливом и разбавлением в три-четыре цены.
Официантов было трое или четверо, они работали быстро, красиво, не глядя в телевизор. После трёхдневки – три выходных. Посудомойке каждый рабочий день выдавали 15–20 рублей в зависимости об общего «улова». С кухней удобнее было расплачиваться в конце третьего дня (кухня имела деньгами и натуральным продуктом). Сами же «волки»[1] крали от тысячи до трёх (это при зарплате от 90–120 рублей в месяц!). Официанты рисковали больше всех. Одна девица, разжалованная в посудомойки на полгода, так и спилась на этой должности. Самым жадным был Мишка-хохол – он долго ходил под статьёй, откупался как мог, ребята выпускали его в зал подзаработать, но не спасло, сел-таки. Ромка с Серёжкой «легли на дно» в буфете на Курском вокзале. Случилось это не в один день, но внешние признаки были видны: сначала запретили летнюю веранду для особо важных гостей, затем органы убрали видео, а следом – и телевизоры, позже запретили музыку, а под конец пивная и вовсе работала при полном освещении с неизменным милиционером, ставшим завсегдатаем.
И вроде бы точка уже стоит… Но за сценой осталось одно лицо, не менее типичное для пивных баров ресторанного типа, но самое неприкаянное и невиновное – Администратор. Он полагался по штатному расписанию для улаживания конфликтов, и, будучи в курсе закулисных игр, получал свои 50 рэ в день за молчание. Стас – импозантный высокий седой мужчина лет сорока. У него был 15-летний сын, тихий и незаметный, живший с матерью на другом конце города. Летом отец устроил его в пионерский лагерь, а по осени намеревался определить в медучилище. Стас не пил на работе ничего кроме чая, поговаривали, что он «зашился», но глаза были как у бешеной селёдки при общей заторможенности реакции, хотя говорил внятно и запахов не распространял. В день Военно-морского флота Стас пришёл на работу в форме майора и привёл двух похожих на него друзей. Они взяли коньяк, быстро напились и расшумелись. Оказалось, что Стас – Герой Советского Союза. В каких-то семидесятых, а, может, я ошибаюсь, он подплывал под военные корабли возле кубинских берегов, приклеивал мины, быстро-быстро сматывался, и всё это дело бабахало. Чьи корабли, зачем и почему – мне разбираться недосуг. Но Стас, подводник-одиночка, схватил кесонную болезнь и был списан в запас. Свою звезду он хранил дома и никогда не надевал.
Сейчас Стас жил в бедной однокомнатной квартире в Марьино. А тогда, после увольнения в запас, его, не имевшего гражданской профессии, друзья устроили директором вагонов-ресторанов загранпоездов. Большая трёхкомнатная квартира на Таганке постепенно превратилась в склад вина и закуски импортного производства, брюхо – в винную бочку. В результате жена ушла, квартиру разменяла, сына забрала, статья повисла, но звезда спасла. Так он оказался в пивной.
И вот теперь он сорвался: пил три дня, не просыхая, не уходя с работы, на четвёртый – ушёл, но к вечеру вернулся без пальто и ботинок. Сторож отвёз его домой с коньяком в придачу. А дальше само покатило: Стас звонил на работу через день и на малопонятном наречии просил привезти коньяк в долг. Каждому гонцу он показывал вконец разорённое, голодное жилище, уставленное пустыми бутылками, обещал расплатиться, как только дойдёт до Сберкассы, где хранились четыре тысячи. Дойти ему не удалось: он с великим трудом перемещался в пространстве ползком, а потом телефон перестал отвечать. Через месяц в бар позвонила женщина, назвалась сестрой и сообщила, что Стас в больнице на Можайском шоссе. Как его туда занесло он не помнил, но факт остаётся фактом: персонал подобрал его полумёртвого исколотого какими-то неизвестными препаратами с пневмонией и надрывом лёгкого на месте застарелого рубца от давнего ранения. В общем, Стаса вытащили с того света, пить он, естественно, перестал, но основательно подсел на колёса с помощью той самой медсестры, что звонила на работу. Ещё через месяц его выписали, а «сестра» переехала к нему жить. Вскоре он умер законченным наркоманом. Сгорел человек за какие-то четыре месяца.
И, может, не стоило здесь о нём, но только не один он такой, сошедший с дороги. Сколько их по пивным, ресторанам и вагонам-ресторанами?.. На одной только моей памяти – немало.
1996 (примерно)
[1] Так в этой иерархии называли официантов.