Посвящается Евгению Николаевичу Лебедеву – Учителю и подателю жизни
1
Данная статья имеет целью рассмотреть стихотворение «Осень» Евгения Боратынского, как живой организм, и составить возможно более полное представление о нём с помощью поэтапного анализа и последующего синтеза полученной информации, восстанавливая целостность восприятия. Наиболее оптимальным видится первоначальное изучение вещества организма, а затем оценка его формы уже с осознанием внутреннего содержания.
Такой подход может показаться кощунственным анатомическим препарированием, кроме содрогания ничего не вызывающим. Однако же на самом деле это попытка проникновения, а точнее, медитативного погружения в суть стихотворения, попытка идентификации себя с потоком сознания Боратынского. Хотя неведомо мне, чем сей опыт закончится.
Первая строфа «Осени» воспринимается как озвученный стереофильм: «И луч его в зерцале зыбком вод, / Неверным золотом трепещет…». Образный ряд: круг-шар-объём, а из него – солнце.
«…Мгла виется вкруг холмов…
… сень кудрявая дубов…»
сень – покров, объём, крона
кудрявая – тоже округлость
…красен круглый лист осины…
[кр] – звуковое сочетание – в повторе усиливает шарообразность.
Далее строчки: «Умолкли птиц живые голоса.
Безмолвен лес, беззвучны небеса!», –
как отдельно взятые слова, должны бы создать впечатление бездвижности, присущей тишине, но именно словосочетание «птиц живые голоса», несмотря на то, что они «умолкли», показывает, что возникшая тишина не абсолютна, не пуста, а пульсирующе объёмна и как бы выгибает эфир, образуя свод неба. И хотя есть прямое указание на беззвучность небес, оная относится ко грубым звукам, резким, но ещё остаётся звучание, вибрация тонких материй на более высоких частотах, не относимых к привычному обозначению звука.
Здесь мы увидели сентябрь, распространённый на ту часть Природы, что принято считать флорой-фауной. Во второй строфе эта флора-фауна аллегоризируется с осенью Природы в её вселенско-человеческом аспекте (в просторечии – жизнь). Соответственно и атрибуты её выступают очеловеченными в действии.
«Вечер года» – то же, что наступающая старость.
«Уже мороз бросает по утрам
Свои сребристые узоры…»
Эол – пробудится, прах – помчится. Кстати, слово «прах» в данном контексте включает в себя понятие тлена, пыли мусора, т.е. нечто отжившее, как бы мёртвое. Так в обиходе мы шутим про старика, дескать, из него уже песок сыпется.
Роща – завоет, лист – покроет, облака – набегут, река – запенится. Употребление совершенной формы глаголов будущего времени придаёт неодушевлённым предметам ореол осознанности действия, что делает их обладателями душевных свойств.
Не только глаголы действия, но и причастия с прилагательными, образованными в свою очередь также от глаголов действия, – всё это наполняет строфу таким динамизмом судороги, что Время представляется стремительным потоком, способным приводить в ускоренно-поступательное движение всё и вся. К сему необходимо добавить, что возникающие в строфе зрительные образы порождают явно ощутимый звук. Этакий мелко-колокольчатый звон в ушах, когда «мороз бросает по утрам свои сребристые узоры». А уж если конкретно описанная, «качаяся завоет роща», то душа наполняется тревогой. И само собой разумеется, что река никак не может потемнеть и запениться молча. Ибо тем пена и характерна, независимо от своего происхождения, что она состоит из жидкостно-оболочных пузырьков, наполненных воздухом, кои имеют обыкновение лопаться, распространяя обусловленный размером звук. Да и сочетание «набегут на небо облака» выпрашивает к себе ассоциацию с татарскими набегами и любыми другими (кому что ближе). Тем паче, что татары набегали, свистя и гикая, и была их туча, и была их тьма – всё это настолько глубоко въелось в подсознание населения России, в его общий менталитет, что употребление слов здесь на случайно. Не осознанно, но не случайно.
Особо задерживает строка: «Златочешуйчатые воды!». Вроде бы всего два слова, но перед тем как бы мимоходом сказано: «сияние небес», – и вот оно – золотом в ряби, чешуйках воды! А всё последующее выглядит скромно, нежно, деликатно: рощи – не голые, а обнажённые; дровосек не рубит, а тревожит; не топором, а секирою. И тогда является «божье величество» (М.В. Ломоносов), а прочее меркнет, тушуется и вовсе уходит в туманное отражение.
Боратынский между тем уже ведёт дальше, к четвёртой строфе, как бы говоря: «Посмотрели на небо? Пора и о земном подумать». Но и тут он о блеске не забыл: «снопы стоят в копнах блестящих». А далее – полный шедевр! – «И хлебных скирд золотоверхий град»… Мало того, что никто ничего подобного о хлебопашестве сказать не сумел, никто не осмелился эту строку хотя бы повторить. Дело в том, что не «человек приходит как хозяин необъятной родины своей», а наоборот: человек просит у земли урожая, чтобы выжить, поливает её потом, чтоб взошло, но этим дело не сделаешь, воду надо у Бога просить. Любит человек землю, жизнь, природу – Бог даст; любовью этой «хлебных скирд золотоверхий град» и строится. Она ведь – Природа-то – божественное проявление, она любовь Богова, остальное – кесарю.
А потому 5 строфа начинается: «Дни сельского, святого торжества!»
И заканчивается:
«С семьёй своей вкусит он без забот
Своих трудов благословенный плод».
Эта строфа представляет собой некий праздничный распев, но не шальной-разгульный, а чинный. Слышали, как в большой праздник в церкви поют? А в Америке этому событию посвящён праздник «День Благодарения» – слово-то какое замечательное!
Здесь же вводится слово «оратай», в прямом смысле – «земледел».
В шестой строфе обращение «оратай жизненного поля» раскрывает нам параллель «земледел – делатель судьбы, жизни, характера», с перенесением земледельческих атрибутов на «жизненное поле» возникают образы понятные и объёмные.
«Когда тебе житейские бразды,
Труд бытия вознаграждая,
Готовятся подать свои плоды
И спеет жатва дорогая,
И в зёрнах дум её сбираешь ты…»
В седьмой строфе автор спрашивает: «Ты так же ли, как земледел, богат?» «Считай свои приобретенья!..» – вполне зримая ассоциация с поговоркой «цыплят по осени считают», ибо указание на «осень дней» уже прозвучало выше. А далее следует ответ самого автора-судии:
«Тобой скоплённые презренья,
Язвительный, неотразимый стыд
Души твоей обманов и обид!»
Особо восхищает последняя строка: насколько лаконично, всего двумя словами, и насколько точно нарисован стыд, язвящий, жалящий душу, который невозможно отразить, оттолкнуть, свести на нет. Воистину, высший пилотаж словоупотребления!
С этой точки зрения девятая строфа является неподражаемой блистающей звездой. Приведу её полностью:
«Но если бы негодованья крик,
Но если б вопль тоски великой
Из глубины сердечныя возник
Вполне торжественной и дикой:
Костями бы среди своих забав
Содрóглась ветреная младость,
Играющий младенец, зарыдав,
Игрушку б выронил, и радость
Покинула б чело его навек,
И заживо б в нём умер человек!»
Тема, заданная первыми тремя строками в сущности более близка женской поэзии с её истеричностью, однако перед нами стоит мужчина – великий в своей несуетности, рыцарь духа с ореолом святости – и он, быть может, вправе нас судить. И делает это не грубо и не в лоб, а иносказательно, смягчая удар через играющего младенца, роняющего игрушку, но достаёт до глубины сознания последней фразой «и заживо б в нём умер человек!» В так, через «третьих» как бы персонажей Боратынский выводит читателя на суд самого себя, делает паузу, дав время на осмысление, и другим уже тоном начинает следующую строфу, как бы говоря: «Подумал? Усвоил? А теперь попробуй жить по-прежнему – вкус уже отравлен, изменён». Так что:
«Садись один и тризну соверши
По радостям земным своей души!»
В последней строке 11-й строфы: «Дар опыта, мертвящий душу хлад», – использована запятая, имеющая значение последующего уточнения, т.е. выполняет функцию тире. Подразумевается жизненная закономерность: опыт, чем он богаче, тем в большей степени умерщвляет душу холодом, ибо познание материального, бренного мира конечно, а дальше – скука. Возникает кажущееся противоречие, поскольку мы видим стариков, говорящих, что они знают о жизни всё и ничего нового быть не может, полагая что одна человеческая жизнь вмещает весь познавательный материал. Они желали бы умереть, но что-то никак не умирается, и наступает скука. Однако есть старики, эмоционально заинтересованные каждой мелочью, каждым явлением, они неустанно сопоставляют, удивляются, восхищаются. Это про них – «молодость души». Знание не может быть навязано извне, и если человек захотел себя ограничить, зашторить, то кто ж ему запретит?
Но Боратынский как раз показывает иную возможность: человек, «отряхнув видéния земли», «благовестящим снам доверясь чувством обновленным,.. в великом гимне примиренным», «с признательным смиреньем, с надеждою, не видящей границ, и утолённым разуменьем», – такой человек познаёт вечность, Абсолют или то, что Боратынский называет «промыслом оправданным». Познание, идущее по пути гармонического единения со вселенной, стремящееся к свету духовности, такое познание не-передаваемо словами, оно есть данность, и можно в нём быть или не быть.
О том и говорит Боратынский в 13-й строфе:
«…И лёгких чад житейской суеты
Не посвятишь в свою науку;
Знай, горняя иль дольная, она
Нам на земле не для земли дана».
И хотя история знает многих проповедников истины, собирающих толпы народа, но се «…пошлый глас, вещатель общих дум…». Познавший же человек, «что страстное земное перешёл», т.е. отринувший в себе и суету, и бушевание страстей, он непонятен толпе, мыслящей совсем иными категориями.
Правильно то учение, которое признаёт за другими право на существование, а не ошельмовывает их. Хорош любой путь, ведущий к Свету. Звезда восходит и закатывается, учение рождается и гаснет, не потому, что оно негодно, просто времена меняются и нужными становятся иные слова в ином сочетании, неизменна только цель. Об этом 14–15-я строфы.
Рассмотрев со всех сторон осень года и осень жизни, в последней, 16-й строфе, Боратынский вплотную подводит к пониманию зимы как живого существа. Всё отдавшая и теперь «тощая земля в широких лысинах бессилья…» – это поражает! А ведь действительно, лысина ассоциируется у нас со старостью, а старость – с бессилием… Смерть, как и снег, уравнивает всех и снимает противоречия. Боратынский вежливо напоминает своему лирическому герою:
«Перед тобой такой отныне свет,
Но в нём тебе грядущей жатвы нет!»
Ибо время для года течёт гораздо быстрее, чем для человека, который поэтому может наблюдать рождение и смерть природы, но не способен заглянуть в посмертье, т.к. для этого нужен качественный скачок сознания и духа. Боратынский не забирает надежду у читателя, для того он и ввёл безымянного героя, чтобы обращаться только к нему, как к определённому типу людей, не обрушивая мрачных прогнозов на остальных – желающих и могущих стать просветлёнными людьми знания.
По своей структуре стихотворение «Осень» напоминает кольца, замкнутые на себе, но прочно соединённые друг с другом, как звенья якорной цепи. Если графически изобразить духовно-смысловую наполненность каждой строфы, где главным критерием будет наличие и качество разумной субстанции, то получится некий график.
По 8-ю строфу включительно эволюция духа стихотворения набирает высоту и скорость, на 9-й происходит скачок, кратковременное зависание на высокой ноте и резкий обрыв, падение в бытовую 10-ю; снова скачок, но только до уровня образно-мыслительной цепочки, которая выстраивается по нисходящей к растительному состоянию. Здесь можно привести и такую аналогию. Человек забирается в гору, дышать тяжело, боль в сердце – инфаркт на 9-й строфе – падение в лекарственное бесчувствие – возвратная боль меньшего накала, и неотступный страх смерти низводит до растительного мира. Примерно так выглядит кривая инфаркта миокарда на электрокардиограмме.
Приведённая динамика стихотворения, с одной стороны, показывает духовный путь лирического героя; с другой стороны, – и путь самого автора, с той лишь разницей, что духовность автора на пике стала звездой, а физическая жизнь… Скоропостижно… Похоронен в Александро-Невской лавре.
2
Частное хождение в душу Боратынского исчерпало свою цель и теперь, обратясь к общему, т.е. ранее заявленному синтезу, попробуем осмыслить целое.
Стихотворение «Осень» явилось как бы квинтэссенцией всего поэтического материала Е.А. Боратынского. Указанная схема «работает» и здесь.
Дорога слёз и печали набирает крутизну, основной темой ранних стихов становится прощание с жизнью:
«Всё мнится, счастлив я ошибкой
И не к лицу веселье мне…»
«Ропот»
«Одно теперь унылое смущенье
Осталось мне от счастья моего…»
«Разлука»
«И мигом в сердце кровь остынет,
И дом подземный скроет нас!»
«К-ву»
В элегии с многообещающим названием «Весна» тоже без грусти не обошлось:
«И светлой радостью сияют небеса!
Я вяну, – вянет всё со мною!
О где вы, призраки невозвратимых лет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Лишь я как будто чужд природе и весне…»
Появляются предпосылки «Осени». Тема «оратая жизненного поля» уже звучит в стихотворении «Родина», вскользь, ещё не развита. В стихотворении «Безнадёжность» Боратынский опрометчиво отмерил себе половину средней продолжительности жизни человека. Насквозь пессимистично стихотворение «Истина». Поход за Истиной его не манит, она – «светильник погребальный всех радостей земных!», он соглашается соприкоснуться с ней только на пороге смерти. Но тем не менее, Боратынский чувствует опасность поглощения «чернухой» и в дальнейшем старается находить светлые стороны: «Пусть радости живущим жизнь дарит, / А смерть сама их умереть научит!» («Череп») И вдруг (о, откровение!) в стихотворении «Буря» мы не находим и следа от интеллигентской рефлексии и самоотпевания:
«Меж тем от медленной отравы бытия,
В покое раболепном я
Ждать не хочу своей кончины…»
А стихотворение «Леда» являет нам образец утончённой эротической поэзии. И чем дальше, тем веселей:
«Меня тягчил печалей груз,
Но не упал я перед роком,
Нашёл отраду в песнях Муз…
. . . . . . . . . . . . .
И никогда сей лиры глас
Не оскорбит роптаньем вас!»
«Стансы»
Боратынский избавляется от всепоедающей жалости к самому себе. На это указывают обилие эпиграмм, исполненных большого юмора альбомных стихов, любовная лирика, дружеские послания, а стихотворение «Бесёнок» – это воплощённая нежность, редко встречаемая даже в женском творчестве. Всё это говорит о том, что поэт черпает вдохновение не в собственных печалях и страданиях, а в окружающем бездонно-многоцветном мире, гармоничное единение с которым – залог творческого бессмертия.
Стихотворение «Последняя смерть» можно назвать провозвестником «Осени», но оно словоохотливей, размытее, главный тезис бытия ещё не выкристаллизовался. В стихотворении «Смерть» на протяжении 36 строк наблюдается попытка (безусловно удачная и красивая) дать понимание смерти не в виде старухи с косой, а в образе верховной миротворящей равнительницы сущего. В «Осени» же поэту хватило четырёх строк.
«Осень» для Боратынского стала Откровением, вспышкой. Ибо его последующие стихи развивают тему творчества как смысла бытия, способа самореализации личности и доказательства нетленности духа. Эту тему, заявленную в 12-й строфе «Осени», он отражает в стихотворении «Рифма»:
«Подобно голубю ковчега,
Одна ему, с родного брега,
Живую ветвь приносишь ты;
Одна с божественным порывом
Миришь его твоим отзывом
И признаёшь его мечты!»
В стихотворении «Что за звуки? Мимоходом…» Боратынский утверждает, что искусство по возрасту ближе всех к вечности – «старцев старее оно…», отсюда его совет:
«Опрокинь же свой треножник!
Ты избранник, не художник!
Попеченья гений твой
Да отложит в здешнем мире:
Там, быть может, в горнем клире
Звучен будет голос твой!»
В стихотворении «Ахилл» мы видим иного Боратынского, противоположного изначальному. Он предлагает мысль о том, что Вера – это один из четырёх векторов (ещё Надежда, Любовь и Мудрость), определяющих творческое пространство.
Читая стихи Боратынского, можно увидеть его самого:
печальный юноша, смотрящий на Луну,
был ей заворожён настолько,
что стал сребрист, струист, полупрозрачен,
изящен, невесом и так прекрасен,
что и Луна, став Зеркалом,
явила миру лик
бездонного и чистого Поэта.
Случилось Солнцу в Зеркало смотреть,
И, восхищённое, оно одело юношу
в оранже-красно-лунную
одежду спелого светила.
Поэта Мудрость посетила,
скрепив собой трепещущие грани
Надежды, Веры и Любви.
Она занять его просила
Чертог избранника судьбы.
Биография души Боратынского не измеряется числами и датами. Время по отношению к ней теряет свою поступательную метричность, но выражает качественную сторону божественного со-Творчества, долженствующую являть его звёздные воплощения. Применительно к творчеству Е.А. Боратынского, эти звёзды – его ключевые стихи. Здесь мне хочется привести цитату из «Космических легенд Востока»:
«Огненный вихрь раскалённой космической пыли магнетически следует, подобно железным опилкам, притягиваемым магнитом, за их направляющей мыслью. Космическая Материя проходит через все шесть стадий затвердевания, становится сфероидальной и заканчивает, преображаясь в шары».
Таким образом, первая строфа, будучи сферической субстанцией и обладая начальной энергией, притягивает к себе словарную Материю, в конечном итоге выстраиваясь в комету-«Осень».
Итак, стихотворение «Осень» при ближнем и дальнем рассмотрении явило нам модель мира вокруг планеты по имени «Боратынский».
3
Некоторое время спустя, освободившись от первоначальной эмоциональности и запальчивости и познакомившись с книгой Е. Н. Лебедева «Тризна. Книга о Е.А. Боратынском», признавая некоторую поверхностность и очевидную незаконченность предыдущего текста, грех было не написать продолжение, понимая при этом всю тщетность попытки сказать что-то новое, достоверное или претендующее на инаковость мышления относительно изучаемого предмета.
Стихотворение «Осень» явилось тщательно подобранной эссенцией всего предыдущего творчества Боратынского, т.е. от стиха к стиху оно прописывалось, проговаривалось в различных своих элементах, обыгрывалось и примерялось, чтоб не с чужого плеча, а со своего, чтобы «лучшие слова в лучшем порядке» составили ту самую «Осень», которую мы знаем.
Процесс этот закономерен, его можно проследить в творчестве большинства поэтов, но для нас сейчас важны не сами слова, а понятия, за ними стоящие. Слова словами, но есть темы, которые Боратынский обдумывал или затрагивал в различных стихах. Так, например, в стихотворении «Приметы», человек, далёкий от науки и учения, близкий к природе, естественности, знает язык Природы, которая через поведение животных, птиц и т.п. даёт знать ему о приближающейся опасности или, наоборот, сама помогает человеку выжить.
В «Осени» мы имеем дело с лирическим героем из лагеря «умников», а посему – неоднократные указания автора на одиночество, богооставленность и беспросветность, являющие собой ткань жизни героя («Перед тобой таков отныне свет, но в нём тебе грядущей жатвы нет!») А поскольку людей, «испорченных» образованием – большинство, и все они лишены сердечной связи с природой, то не способны найти в себе «отзыв» прорицанию, над-мирному слову («Но не найдёт отзыва тот глагол, / Что страстное земное перешёл»). У Боратынского же эта связь есть, образование не замутило сердца. Думаю, не случайно «Осень» открывается картинами природы. Матушка-Природа, Богородица, подательница жизни всему и вся; через единение с ней открывается дорога к Богу, через невинное, целомудренное чувствование, видение, делание… «Жатвы много, а делателей мало…» И вот на фоне её и следом за ней «досужий селянин», оратай, показанный восторженным лёгким стихом: «С семьёй своей вкусит он, без забот, / своих трудов благословенный плод!» Он же не только руками, он душой своей потрудился во всю её мощь. И сам Боратынский – здесь, в сельском оратае, и биография его то же нам подтверждает.
Что же касается лирического героя, «оратая жизненного поля», мы знаем, Боратынский там побывал, да и отошёл, потому в «Осени» он не совмещает себя с героем, а выступает свидетелем происходящего, сторонним наблюдателем. Даёт оценки, но не навязывает своего суждения, оставляя каждому свой путь, свой выбор (15-я строфа). И даже последние две строки 16-й строфы – это предостережение, а не проклятие. Поскольку последние две строфы Боратынский дописывал уже после смерти Пушкина, то можно согласиться с мнением наших замечательных литературоведов, что именно это событие отражено в 15-й строфе… Но если взять известный сонет Шекспира:
«Уж если ты разлюбишь – так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!»
Вроде бы о женщине… Но почему же не о Боге, чем не молитва? Следуя православной традиции, следует только «ты» с большой буквы написать – и прочь, сомнения! – страстная молитва начинающего каяться грешника. Так и здесь: а почему Пушкин? Почему не сам автор, переживший Пушкина только на семь лет, погибший нелепо, в полном расцвете, на вершине самого себя, а, может, не дошедший ещё до вершины?
«Пускай, приняв неправильный полёт…» – ошибка молодости, стоившая ему так дорого.
«И вспять стези не обретая…» – покаянную дорогу он прошёл до конца.
«Звезда небес в бездонность утечёт» – принято считать, что это аллегорическое обозначение смерти большого поэта. Если расценить фразу как пророчество самого Боратынского относительно своей судьбы (тем более, что попытка отмерить себе половину среднего срока уже делалась), то «ухо мира» – конечно же не Пушкин. Почему, собственно, мир должен поразиться «далёким воем» падающей звезды, даже если это и гениальный поэт? Какое дело ацтекам или майя до нашего Пушкина, если их самих стирают с лица земли как нацию и культуру? Пушкин, может, ещё и родится, а вот ацтеков уже нет и не будет. А, может быть, нового Пушкина пророчит нам Боратынский, говоря: «Её сестры новорождённый свет / И небесам восторженный привет!» Пророк-Пушкин, пророк-Боратынский, цикличность Жизни… Если Пушкин обозначил свой путь к Богу в одном стихотворении («Пророк»), то Боратынский сделал это обстоятельнее в книге «Сумерки». Думается, есть высшая правда в раннем уходе великих людей, чтобы последующие поколения не видели их заката и не теряли надежды. Пушкин, Боратынский, Гоголь… Они выполнили предназначение и были призваны в надмирную сферу бытия; познав или поняв, своё единство с Природой, Космосом, сознательно растворившись в нём, они участвуют в Божьем творчестве и поныне.
1994 г.