– Со-о-нечка, девочка, – скулил старик Тимукин, пытаясь хоть чем-то тронуть свою немотствующую, жирно пахнущую достатком и довольством экономку… Нет, жену. Извините. Она – три года, как жена, и простить ему не может – зажился.
Когда Тимукин её нанимал, то был уже болен и стар. А Сонечка пребывала в игриво-сочном возрасте, когда не всё ушло и потеряно, и есть ещё надежда «у-ух! пожить!». И старик эту надежду поначалу оправдывал.
Соня даже прониклась к нему подобием любви: была мила и предупредительна, заботлива и чистоплотна, – отчего он поздоровел и зарумянился, а проще, – влюбился как первый… простите, в последний раз. Но что-то червило его в душе, не верилось в сказку… И, может, устоял бы, не растёкся, но Сонечка пошла на близость, думая, что тем быстрее подведёт его к последнему жилищу.
Тимукин женился. В ЗАГСе сначала косо на них смотрели: неравный брак, не фиктивный ли? Но старик так светился и попрыгивал, будто и не старик. Покачали головами да рассудили – пусть человек порадуется напоследок: «Женись, Филипп Прокопович, молодечествуй!»
Покружилась, покудахтала Сонечка, принарядилась, расправилась и давай на стороне с молодыми куролесить. Старик-то и слёг. Тут уж медики призадумались: с постели не встаёт, руки-ноги-голова подрагивают, но ум ясный, а сердце – будто вечное – работает как «командирские часы» конца сороковых.
– Со-о-нечка! – снова тянул Филипп Прокопович из своей комнаты.
Но Сонечка не слышала. Она, как укушенная, металась по огромной трёхкомнатной квартире, безвкусно заставленной антикварной мебелью, выдвигала ящики, открывала шкафы и что-то искала, вымётывая их содержимое. Через час квартира имела такой вид, будто в ней производили обыск. Нужная бумага не находилась, сберкнижка Тимукина тоже.
Софья Петровна выбранила весь свой лексический запас и стала попеременно взрыдывать, всхрюкивать и рычать от злости. Через полтора часа сели голосовые связки, и каждый новый звук сопровождала скребущая боль в горле. Теперь она царапала и рвала обивку мягкой мебели в стиле «ампир» своими острыми, жёсткими ногтями, вполне пригодными для охоты в условиях дикой природы. (Сонечка! Береги ногти! Именно за этим они тебе и пригодятся…)
Тимукин на слух определил род занятий своей благоверной. И только предощущение близкой развязки коллизии, называемой бытиём, предотвратило нервный срыв или что похуже.
Страсть его жизни – мебель, собранная в гарнитуры из разрозненных предметов, заново перетянутая и отреставрированная, эта мебель рисковала унаследовать трагикомическую судьбу известных 12-ти стульев.
Любовь как рукой сняло, Тимукин прозрел и начал злиться.
– Угомонись, шалая, – уже кричал он, – береги силы для этапа. Сыновья вернутся – и отправишься кочевать.
За время знакомства с Филиппом Софья Петровна так и не потрудилась узнать, есть ли у него наследники. Старик был в многолетней ссоре с близнецами, ослушавшимися родителя и сбежавшими на комсомольскую стройку века. Большого капитала не сколотили, столичный лоск потеряли, но жён и детей приобрели. Накушавшись романтики пополам с комарами и прочим гнусом, Игорь и Борис пытались замириться с отцом письменно, да нрав у того был крутоват и неотходчив. Старик письма рвал, не читая, боясь отступиться от принципов, но любить детей не перестал и… копил, копил… Всё ждал, что на свадьбу позовут. Братья в детстве ещё договорились жениться в один день.
С побелевшими, трясущимися руками Софья Петровна вошла к Тимукину.
– З-з-змей, – прошипела она окаменевшим ртом, – уд-давлю гниду! – и зашлась нервным кашлем.
– Сделай милость, освободи, – выдохнул Филипп Прокопович равнодушным тоном усталого человека.
От этих слов она и кашлять перестала, засверкала глазищами, будто ожила:
– Ишь размечтался. На моём горбу да в рай?!? Помучаешься ещё. Я на тебя, лежалого, лучшие годы перевела! Не бывать! Я знаю, что делать…
Какая-то догадка исказила её лицо животной радостью. Перерезав телефонный шнур, Софья раскрыла все окна и впустила ноябрьскую мерзлоту в жарко натопленную квартиру. Старик брезгливо поёжился под одеялом. Буйство Сонечкиной фантазии превзошло всяческие ожидания. Она отключила холодильник, вывернула электрические пробки, отправила в унитаз суп и второе, мелкие ценности собрала в большую сумку, где они исчезли как в пропасти. Не позабыв перекрыть воду в трубах, она выкинула в окно тимукинские ключи от квартиры.
– А вот теперь ми-лай, я закрою тебя снаружи и страсть как хочу узнать, какого лазаря ты пропоёшь и какой архангел тебя услышит…
В дверь сначала позвонили, но тут же открыли снаружи… На пороге стояли Игорь и Борис, покачивающий на пальце папины ключи, участковый, двое соседей по этажу и неизбывная Буся – неистребимо-типичная вахтёрша сталинской закваски.
«Буся» – это производная от «бабуси». Одна из тех рентгено-зрящих бабусь, что стройными рядами сидят на скамейках возле подъездов большинства домов. Где нет скамеек, там есть вахтёрши. Буся существовала в своём времени, перенесённом в тихое сегодня и через 53-й год, и через «оттепель». Она и службу не забыла, и рвение не утратила. Не беда, что «службу» с неё не спрашивали – ведь пригодилась же под конец! Прожила забытой посылкой «до востребования» на имя отца всех народов, а вот поди ж ты, наследник сыскался. Буся смотрела на Филиппа глазами последней зимней любви, а тот был радостен и спокоен.
До 1952-го Тимукин служил офицером хозчасти в войсках НКВД. Имея доступ к конфискованному имуществу, он стал экспертом по антиквариату и художественным изделиям. Бусю он выцепил натренированным взглядом из общей массы случайных лиц лет 10 назад. И она его поняла, почуяла родство.
Буся жила в том же подъезде, где работала, в малюсенькой квартире на первом этаже: и всех жильцов знала, и все их дела, а чтоб не спутать чего, завела картотеку. Картотека настолько сплела-сдружила её с Филиппом, что спайка эта более походила на роман, если бы не одно маленькое обстоятельство: Буся никогда не бывала в квартире Тимукина, а он не заходил к ней. Один только ящик с карточками перекочевал к нему на письменный стол, а всякая новая информация появлялась в виде Бусиных записочек или на словах. Незадолго до тимукинской женитьбы ящик вернулся к ней пополненным, и особенно выделялась карточка самого Филиппа Прокоповича. Чуяло зрячее сердце: завещание, сберкнижка, адрес детей и распоряжения насчёт похорон, – почти всё предусмотрел старик.
Не учёл только меру любви Бусиной. Она «пасла» Сонечку больше из ревности, чем по службе, но любовь, что приказывала сидеть в тени и не высовываться, сделала её фигурой номер один. Всё женатое время Филиппа Буся писала письма-отчёты его близнецам.
Они поначалу морщились, дескать, вахтёрше какое дело… Но вскоре оценили удобство своего положения – на письма не требовалось отвечать.
Тимукин, конечно, не знал, что его сыновья два дня как живут в Бусиной квартирке, а сама хозяйка двое суток на посту – «пасёт» Софью Петровну. И, может, не стал бы этот день роковым, если бы не последний Сонечкин ухажёр.
Михей Шатаев был моложе её лет на десять и вдвое тоньше, но ранняя седина разницу в возрасте скрадывала. С виду он был интеллигентен, во что и сам верил по причине причастности к закулисью, ибо работал осветителем в летнем театре ближайшего парка.
Изучить репертуар эстрадной площадки могла любая пятнадцатилетняя карамелька без мозгов и жизненного опыта. Сонечке же для того, чтобы удерживать и нравиться, мало было богатого опыта и скудных умственных способностей, ей понадобились деньги и много. Косметика, одежда, парикмахерская – ещё полбеды. Самая расходная статья её лебединой песни – постоянно обновляющийся вкус к «достойной» жизни; Михей путал это понятие с роскошью.
Софья Петровна заложила в ломбард драгоценности, но неуёмный аппетит Шатаева этого факта не учитывал. Парень проникся к своей подруге не то, чтобы любовью, а скорее манией преследования – ходил за ней по магазинам и выстаивал часы около дома, изображая отменного ревнивца.
Возлеподъездное мелькание Бусю-то как раз и насторожило. Понимая, что не к лицу ей о чужом наследстве радеть, вызвала она близнецов телеграммой. И долго бы они втроём судили-рядили с какого конца поудобней за дело взяться, да только неожиданное появление во дворе участкового решило всё и за всех.
А того Буся не разгадала, что Михей Шатаев вовсе был не дурак. Всё-то он понял про Сонечку: и что денег нет, и достать негде, и что на всё уже готова остервенелая баба, да только крепости в ней никакой. Досконально изучив Сонечкины маршруты и подготовив её своими излияниями к определённому дню и часу, он наведался к участковому, да изложил: так вот и так – готовится злодеяние, а я – человек посторонний (случайно подслушивающий прохожий). Но Шатаев промахнулся: раз Софья не знала о близнецах, то он и подавно.
– Может, и нехорошо это, непорядочно,.. – но сдаст ведь, как пить дать, сдаст, – раздумывал помято-припухший Михей, впиваясь пальцами в подоконник и сверляще вглядываясь в окно лестничной клетки, что в доме напротив тимукинского.
– Батюшки мои, а это ещё что за орлы возле Буси хлопочут?! – удивление сменилось тревогой, когда он увидел, как Игорь с Борисом, поддерживая Бусю, вышли на слякотный двор.
Справа из подворотни показался участковый. Поравнявшись с мерно-шаркающими стариками Зырковыми, он попросил их поприсутствовать при некоем официальном визите. Втроём они пересекали двор, когда из окна вылетело нечто и пронзительно звякнуло у ног Бориса…
Шатаев запаниковал, чуя непонятную угрозу, внесённую близнецами в его безупречно просчитанный план. Он не хотел вскрывать Бусину квартиру, не планировал! Под внушением или психологическим давлением, но собственноручно, она должна бы отдать ему сберкнижку и завещание. Дальше – не её дело, через сутки она получила бы всё обратно. Но близнецы… Так не вовремя!..
– Что вы здесь делаете, молодой человек? – это Борис, посланный за ящиком, неслышно вошёл в незапертое Бусино жильё, что напугало Шатаева до онемения.
Также молча он позволил сопроводить себя до Тимукина. Лицо старика, перенесённого в кресло, являло собой смесь любви, радости, любопытства и растерянности. Он праздновал возвращение своих детей, радовался Бусе, с которой связывал визит участкового, но было непонятно, отчего все разом? И кто он – этот седоватый джентельменствующий хлыщ?
Его появление заткнуло дом тишиной. Да такой, что слышна посыпь песка в неизменно точных часах Хроноса. Этот, самый чуткий из богов, нашёл его и рос за креслом пропорционально уходящему песку.
И вдруг Тимукин всполошился:
– Соня! Сонечка! Прости…
И отошёл… Так и не успев сказать главного своей последней, по-настоящему последней… Хронос забрал часы. Иное время пошло рисовать, постукивать, тикать… И всё стало натурально-скучно: сер был участковый – погоны давили на шею, и придых мешал рассуждать. Он путал свидетелей с подозреваемыми, имена и фамилии. Одно только и сообразил: дело закончилось, не начавшись, за отсутствием состава преступления.
Однажды осенью лет через двадцать после этой истории скудно одетый пожилой человек вошёл в подвальный коммерческий магазин и попросил продавщицу с добрыми улыбчивыми глазами показать ему приглянувшуюся рубашку.
– Я у вас и брюки куплю… только вот… рублей не хватает… возьмите сто долларов… по пересчёту как раз будет, а остаток рублями доплачу…
– Нам запрещено, – она испуганно отшатнулась, – пойдите в обмен валют – это напротив.
– Я бы рад… но там только на паспорт, а он в милиции на перепрописке… Улицу переименовали в третий раз на моём веку, а теперь мучайся… Возьмите, я вас очень прошу…
Невесть откуда у прилавка возникла уборщица и хищно затараторила:
– Аня, давай поможем человеку.
– Я на себя не возьму, погореть можем, – испуганно отнекивалась продавщица.
Уборщица вгляделась в банкноту.
– А ещё есть, покажите?! – её трясло в жадном ознобе.
– Нету. У дочки свадьба сегодня. Войдите в положение…
– Надо помочь, – заторопилась уборщица, – я вам свой паспорт принесу…
Они вышли из магазина.
– С вас десять долларов, чтоб я не за просто так пальто надевала…
И тут мужчину как подкинуло: тот же голос, но как постарела, скорчилась:
– Ну, здравствуй, Софья Петровна! Помнишь Михея?
1996, 2024